A. A. Залевская введение в психолингвистику рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебник - страница 8

A. A. Залевская введение в психолингвистику рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебник - страница 8



В качестве содержания врожденного знания Н. Хомский рассматривает "универсальную грамматику" как набор глубинных синтаксических структур, являющихся базой для овладения любым языком, поскольку она "задает определенную подсистему правил, которая составляет каркас структуры любого языка, и множество разнообразных условий, формальных и субстанциональных, которым должна отвечать любая дальнейшая разработка грамматики" [Хомский 19726: 105]. Легкость овладения языком у ребенка Н. Хомский далее объясняет тем, что теория универсальной грамматики обеспечивает схему, которой должна подчиняться любая конкретная грамматика, отсюда овладевающий языком сталкивается не с невероятно сложной задачей изобретения высоко абстрактной и сложно структурированной теории на основе "дефектных" (т.е. недостаточно полных и не всегда соответствующих норме) данных речевого опыта, а с гораздо более выполнимой задачей установления того, "принадлежат ли эти данные к одному или другому из весьма ограниченного набора возможных языков" [Op. cit.: 106]. По свидетельству Джин Эйчисон [Aitchison 1993: 112], в более поздних работах


80


Н. Хомского [Chomsky 1981; 1986] обосновывается идея "переключателей" (switches), с которой увязывается наличие у человека врожденных знаний относительно определенных языковых принципов (параметров), по-разному реализуемых в различных языках. Дети заранее знают, что тот или иной параметр может иметь разные проявления, но они должны "открыть", какие именно проявления характерны для их языка, т.е. поставить "переключатель" в соответствующее положение, что приведет к множеству следствий (импликаций). Это можно сравнить с температурой как параметром атмосферы, вариативность проявлений которого имеет множество важных следствий, связанных с погодой.


Аргументированная критика идеи врожденного знания встречается во многих зарубежных и отечественных публикациях. Из числа работ последних лет можно назвать книги Л. Блум и Д. Стейнберга [Bloom 1993; Steinberg 1993] и ряд статей Н.В. Уфимцевой [1983; 1988; 1993], где к тому же содержится сопоставительный анализ взглядов Н. Хомского и Ж. Пиаже и дается обоснование отечественной (идущей от Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии) концепции, согласно которой структуры языка не являются врожденными, они представляют собой результат отражения основных отношений объективной действительности; основания для усвоения языка следует искать вне индивида, овладевающего языком, а именно — в санкционированных обществом нормах и способах общения, носителями которых для ребенка являются взрослые; биологические корни знания, в том числе и языка, необходимо искать в механизме саморегуляции/самоорганизации [Уфимцева 1994: 7-8]. Аналогичное мнение высказывается в ряде докладов на специальной конференции, организованной Центром междисциплинарных исследований для выяснения взаимоотношений между культурными и биологическими корнями языкового развития человека (см. материалы этой конференции [Velichkovsky & Pumbaugh 1996]): идеям врожденного знания и модульности работы языкового механизма человека противопоставляются коннекционистская аргументация в сочетании с экологическим подходом и с культурно-исторической психологией в трактовке Л.С. Выготского. Как подчеркивает Б.М. Величковский, в обоих случаях внимание акцентируется не на вопросе "Что есть внутри вашей головы?", а на том, "Внутри чего находится ваша голова?"; различия же связаны в основном с тем, что экологический подход имеет дело с физическими аспектами окружения, а подход с позиций психологии Л.С. Выготского исходит из того, что культура оказывает влияние на наше поведение, мозг и сознание [Velichkovsky 1996: 4]. Существующие в культуре до рождения ребенка структуры и значения усваиваются через когнитивные и социально-когнитивные навыки при посредстве взрослых, передающих эти навыки детям [Tomasello 1996: 276], при этом овладение языком начинается на досознательном уровне и идет через постепенное включение ребенка во взаимодействие с окружающими его людьми к пол-нопрановму участию в межличностных ситуациях [Психология; Учебник 1999: 28], см. также [Зинченко 1997].


81


Завершая в своей книге обсуждение двух подходов к проблеме врожденного или прижизненно приобретаемого знания языка, Д. Стейнберг [Steinberg 1993: 152-153] высказывает мнение о том, что ведущийся в течение тысячелетий спор между эмпириками и рационалистами может растянуться и на дальнейшие тысячелетия, поскольку первые не могут убедительно объяснить, как знание извлекается из опыта, а вторые — откуда берется врожденное знание. На принципиальную необоснованность противопоставления врожденного и приобретаемого из опыта указывает [Turner 1994]: часть усваиваемого ребенком опыта (благодаря окружению и регулярности) настолько устойчива и универсальна, что может выглядеть как врожденная.


3.5. Возможности перехода "выученного" знания в "освоенное" знание


Обзор обширной литературы по вопросу соотношения понятий "выученного" и "освоенного", "приобретенного", "благоприобретенного" (learnt knowledge, pedagogical rules и acquired knowledge, internalized rules) приводится в книге [Ellis 1986: 229-246], где выделены следующие три точки зрения на эту проблему.


Первая точка зрения увязывается с идеями С. Крашена [Krashen 1982], который четко разграничивает два типа языкового знания при усвоении Я2. По его мнению, "благоприобретение" знания происходит автоматически, когда обучаемый вовлечен в естественную коммуникацию, где внимание фокусируется на значении сообщений. "Выучивание" имеет место в результате целенаправленного обучения, при котором акцентируются формальные признаки Я2. При этом благоприобретенное знание включает неосознаваемые правила Я2, в то время как выученное знание состоит из метаязыковых правил, которые могут использоваться только в качестве "Монитора", регулирующего оперирование приобретенными знаниями. С. Крашен подчеркивает, что эти два вида знания существуют абсолютно раздельно и не связаны друг с другом; он категорически оспаривает правомерность точки зрения, согласно которой выученное знание способно превращаться в приобретенное, полагая, что выучивание правила не может прямо приводить к овладению знанием.


В числе аргументов в пользу раздельности существования названных видов знаний С. Крашен называет следующие: овладение знанием может происходить без выучивания правил (это имеет место в естественных условиях), а выучивание правил еще не обеспечивает владения ими, к тому же даже лучшие ученики могут выучить далеко не все грамматические правила; большинство таких правил является слишком трудным для усвоения. Более того, С. Крашен указывает и на тот факт, что нередко лингвисты тратят годы на успешное описание правил, которые легко благоприобретаются. Признавая, что иногда правило может быть выучено до. его освоения (в этом случае имеется в виду чисто временной параметр, а не степень или качество усвоения знания), С. Крашен тем не менее не соглашается с трактовкой выучивания как предпосылки освоения, приобретения знания.


При обсуждении точки зрения С. Крашена Р. Эллис приводит результаты исследований разных авторов, как поддерживающих, так и отвергающих идею раздельного функционирования выученных и благоприобретенных знаний. Дж. Хеймерс и М. Бланк [Hamers & Blanc 1989: 228-229] также посвящают отдельный параграф своей книги разработанной С. Крашеном модели Монитора как контролирующей системы, способной модифицировать или корректировать спонтанную речь на основе выученных правил.


82


Они квалифицируют модель С. Крашена как часть более общей модели, предложенной в работе [Dulay & Burt 1975] и предусматривающей переработку языкового материала с помощью трех внутренних механизмов: фильтра, организатора и монитора (первые два функционируют как неосознаваемые, а третий — как осознаваемый). После отсылки читателя к ряду публикаций, авторы которых критикуют позицию С. Крашена, Дж. Хеймерс и М. Бланк высказывают свое категорично-отрицательное мнение по поводу идеи Монитора прежде всего на том основании, что понятия выучивания и приобретения, освоения еще не получили четкого определения.


Вторая точка зрения признает, что хотя обучаемый пользуется разными видами знаний, они не являются полностью автономными.


"Слабый" вариант этой позиции представлен в работе [Seliger 1979], где высказывается мнение, что осознаваемые правила, которые выучиваются в результате школьного обучения, являются аномальными, поэтому обучаемые формируют свои собственные различающиеся репрезентации этих правил. Поскольку выученные правила не описывают того внутреннего знания, которое функционирует в естественной коммуникации, не удивительно, что такие правила и не могут рассматриваться как обеспечивающие речевое поведение как таковое. Тем не менее эти правила все-таки выполняют определенную роль, фокусируя внимание учеников на "критических" признаках понятий, которые им предстоит вывести самим; отсюда следует, что правила служат "облегчителями" усвоения знаний. Как бы то ни было, здесь также отсутствует признание того, что выученное знание может переходить в статус приобретенного.


"Сильный" вариант второй точки зрения допускает переход от выученного к приобретенному и наоборот. Например, в работе [Stevick 1980] указывается, что выучивание связано со вторичной памятью, которая сохраняет материал дольше двух минут, но он постепенно утрачивается, если не используется время от времени; освоение же может быть связано с иным видом памяти (она названа "третичной"), откуда знание не утрачивается, даже если оно не используется. Подобно С. Крашену, названный автор считает приобретение продуктом коммуникативного опыта, однако он допускает, что при этом может использоваться недавно выученный материал, составляющий часть вторичной памяти; когда такое случается, возможен переход из вторичной памяти в третичную, т.е. выученное становится освоенным.


В работах [Bialystok 1979; 1981. Цит. по: Ellis 1986] фигурирует модель овладения Я2, основывающаяся на двух взаимодействующих видах знания — имплицитном и эксплицитном (по мнению Р. Эллиса, описание этих видов знаний в названных работах хорошо согласуется с понятиями приобретенного и выученного знания у С. Крашена), а в качестве механизма, благодаря которому эксплицитное знание становится имплицитным, названа практика. Таким образом, имплицитное знание может формироваться двумя путями: 1) главный путь — это "неосознаваемое благоприобретение"; 2) вспомогательный путь — через автоматизацию эксплицитного знания благодаря практике.


Ряд авторов увязывает выученное и приобретенное через понятие автоматизации, которое опирается на разграничение контролируемой и автоматической переработки информации, описанное в публикации [Schneider & Shiffrin 1977]. Контролируемая переработка требует активного внимания, поэтому только ограниченное число признаков может контролироваться одновременно без их интерференции; автоматическая переработка происходит без активного контроля или внимания. В работе [McLaughlin 1978: 319] указывается, что "автоматические процессы осваиваются после предварительной контролируемой переработки". Таким образом признается реальность перехода от контролируемого к автоматическому оперированию знанием, что делает излишним


83


постулирование двух независимых -друг от друга видов знания или разграничения выученного и освоенного, приобретенного знания.


Третья точка зрения исходит из того, что необходимо учитывать неоднородность самого знания и условий его усвоения, стратегий обучаемых; иначе говоря, ставится вопрос о взаимодействии ряда переменных. В частности, внимание акцентируется на взаимозависимости между использованием знания и его усвоением: тип пользования языком, в который вовлечен обучаемый, определяет вид усваиваемого им знания. Соответственно разные виды знания используются при разных типах пользования языком.


Более поздний обзор критических замечаний в адрес концепции С. Крашена со ссылками на публикации последних лет содержится в книге [Gass & Selinker 1994: 144-160], где, в частности, рекомендуется ознакомиться с анализом модели Монитора в работах [Gregg 1984; McLaughlin, 1978; 1987] и приводятся следующие возражения против идеи формирования у обучаемого раздельных систем знаний.


С. Гэсс и Л. Селинкер считают очевидным, что обучаемые по-разному интериоризу-ют (т.е. переводят во внутренний план) воспринимаемую ими информацию, однако они ставят под сомнение правомерность утверждения, что при этом формируются две независимые системы, т.е. изученное не может стать частью того, чем обучаемый овладел. Но если свидетельством "овладения" является беглая, не контролируемая сознанием речь, то оказывается, что выученное никогда не будет использоваться в такой речи. К тому же хранение информации о некоторой грамматической структуре в двух раздельных системах было бы неэффективным для мозга способом пользования разными видами информации. Второе возражение против разграничения выучивания/овладения связано с теми, кто изучает Я2 только в учебной ситуации: часть их обучают через Я1, а часть — через Я2. Согласно С. Крашену, у первых может образоваться только продукт выучивания при отсутствии какой бы то ни было возможности пользоваться чем-то освоенным. Однако говорение инициируется через освоенное. В таких случаях возникает вопрос: как же обучаемый с "выученной" системой продуцирует высказывания? Третье возражение связано с тем, что С. Крашен не приводит ни доказательств раздельности двух систем знаний, ни способов демонстрации такой раздельности; отсутствие критериев проверки гипотезы делает невозможной ее оценку.


С. Гэсс и Л. Селинкер указывают и на отсутствие критериев для проверки гипотезы Монитора, т.е. для установления того, когда Монитор используется и когда он не используется (например, простое фокусирование внимания на форме высказывания еще не является гарантией использования Монитора). Согласно этой гипотезе, Монитор включает выученное знание, единственная функция которого состоит в "редактировании" высказываний. Следовательно, Монитор может использоваться только в продуцировании речи, но не в понимании речи, для которого он бесполезен. Как же понимают речь те, у кого нет освоенной системы знаний?


Авторы отмечают при этом, что их замечание не следует понимать как утверждение, что обучаемые или носители языка не контролируют свою речь: самоисправления являются продуктом мониторинга, однако важно разграничить два понятия: Monitoring и monitoring (не случайно и в нашем тексте фигурируют два разных слова, одно из которых начинается с прописной буквы, а другое — со строчной). В первом случае речь идет о теоретическом конструкте в рамках концепции С. Крашена, а во втором — о деятельности, при которой индивид уделяет внимание своей речи (например, когда обучаемый обращает внимание на успешность использования некоторого языкового явления и далее оказывается способным применить его при продолжении разговора). Подробное обсуждение идей С. Крашена и других авторов имеет место в работах И.Л. Медведевой (см., например, [Медведева 1998; 1999а; 19996]).


84


В отечественной психологии и методике обучения иностранным языкам возможность/невозможность прямого перехода выученного в освоенное в течение нескольких десятилетий обсуждается как проблема взаимоотношения между знаниями и навыками. Так, по мнению Б.В. Беляева, "учащиеся, с одной стороны, изучают иностранный язык, а с другой — овладевают речью на иностранном языке. Хотя теоретическое изучение языка и практическое овладение им и должны в условиях школьного обучения неразрывно объединяться друг с другом, однако эти моменты не являются все же тождественными (как не тождественны вообще язык и речь)" "[Беляев 1965: 27]. При рассмотрении практических речевых навыков и умений Б.В. Беляев предостерегает от смешения соответствующих понятий и настаивает на строгом разграничении первичных и вторичных умений, подчеркивая, что подлинная речь представляет собой вторичное умение, которое основывается не столько на знаниях,, сколько на навыках,. Поскольку речь представляет собой творческую деятельность, а речевые навыки являются лишь компонентами речевых умений, Б В. Беляев делает вывод о несостоятельности положения "от знаний к навыкам": "От языковых знаний возможен непосредственный переход лишь к первичным умениям; речевые навыки же образуются только в результате многократного повторения соответствующего умения, т.е. в результате речевой практики" [Op. cit.: 28]. Далее указывается также, что "знание языка и практическое владение им требуют различных психологических предпосылок и различных нервно-мозговых механизмов" [Op. cit.: 37]. Последнее из приведенных высказываний Б.В. Беляева подкрепляется им ссылкой на книгу Ю.А. Самарина, где сказано, что "знание о том, что надо делать, и само действие имеют разные механизмы" [Самарин 1962: 357].


Обращение к первоисточнику показывает, что следовало бы дать продолжение этой цитаты: "и одно не покрывает другое", а также уточнить, что автор имел в виду определенный случай перевода элементарного знания (зрительного представления) о том, как ребенок должен держать ложку, в двигательный навык (вырванная из контекста фраза на самом деле начинается со слоъа "Здесь"). Кроме того, представляются важными указания Ю.А. Самарина на то, что степень связи знаний и навыков в обучении может быть различной, она определяется спецификой учебных предметов; к тому же "не всякое знание превращается в навык, но навык обычно формируется через знание" [Ор. cit.: 354]. Таким образом, становится очевидным, что уже в 60-е гг. была актуальной задача учета специфики формирования различающихся по своему характеру знаний и навыков и взаимоотношений между теми и другими.


Подробное обсуждение ряда затрагивавшихся выше вопросов мы находим в книге В.А. Артемова [1966], где, в частности, выделены специальные главы (лекции) о произвольном и Непроизвольном, осознаваемом и неосознаваемом в обучении иностранным языкам, о соотношении языкового правила и речевого действия и т.д.


Подчеркнув, что в выработке речевых навыков решающая роль принадлежит не повторению, а пониманию, В.А. Артемов предлагает разграничить первичное умение как возможность выполнять заданное действие при произвольном внимании и вторичное умение как возможность выполнить заданное действие при послепроизвольном внимании; эти виды внимания различаются тем, что произвольное внимание является целенаправленным и осознанным, а послепроизвольное — целенаправленнным, но не осознанным [Op. cit.: 247]. Исходя из диалектического взаимодействия и взаимопереходов


85


непроизвольного и произвольного, неосознаваемого и осознаваемого, В.А. Артемов делает вывод: "Можно, начав обучение языку с непроизвольной неосознаваемой практики в устной речи, дойти совершенно органически до произвольного осознанного владения системой изучаемого иностранного языка. И наоборот, начав это обучение с произвольного осознанного усвоения правил языка, совершенно органически (в смысле соблюдения психологических правил) дойти до непроизвольного и неосознаваемого говорения на иностранном языке" [Op. cit.: 301-302].


Дальнейшее развитие идей Б.В. Беляева, В.А. Артемова и других отечественных ученых мы находим в работах И.А. Зимней [1985; 1989; 1991].


И.А. Зимняя неоднократно отмечает, что в качестве продукта учебной деятельности при овладении Я2/ИЯ выступает совокупность усвоенных языковых знаний и сформированных программ действий (вспомним о разграничении декларативного и процедурного типов знания, см. выше 3.2). Она отмечает, что введенное В.А. Артемовым и Б.В. Беляевым понятие вторичного (творческого) умения не имеет аналогов в зарубежной методике [Зимняя 1985: 143]. Трактуя первичное умение как неотъемлемую фазу формирования навыка, И.А. Зимняя в своих книгах показывает структуру составляющих вторичного творческого речевого умения, детально рассматривает условия успешности формирования навыка как определенного уровня совершенства действия, обсуждает различия между навыками и автоматизированными операциями, внешние и внутренние критерии сформированности навыка, особенности перехода от внешней речи ко внутренней, от внешнего контроля и оценки успешности пользования языком со стороны преподавателя к внутреннему контролю и самооценке. Подчеркивается также, что в процессе научения меняется общая структура знаний, навыков, умений по линии все большей их обобщенности, свернутости, меньшей контролируемости; изменяются способы выполнения действия и его контроля [Зимняя 1991: 109].


Принципиально важными представляются указания И.А. Зимней на то, что "общению на иностранном языке можно научить. Коммуникативную компетенцию как способность можно только формировать, развивать и диагностировать. Дело в том, что она подчиняется собственным законам совершенствования в структуре целостной личности, в разнообразной деятельности общения, хотя, конечно, целенаправленное обучение в этом процессе играет важнейшую роль" [Зимняя 1989: 29].


То, что коммуникативная компетенция как способность подчиняется собственным законам совершенствования (в структуре целостной личности), непосредственно связано с широким кругом проблем, до сих пор не получивших достаточного освещения или даже не затрагивающихся в отечественных исследованиях. Представляется актуальным поставить задачу изучения особенностей формирования и функционирования индивидуального знания, к числу собственных законов которого относятся специфические процессы интериоризации и экстерио-ризации, речь о которых пойдет ниже в 3.6.


При обсуждении возможности/невозможности перехода "выученного" в "усвоенное" важно учитывать, что возможны два пути формирования навыка: "снизу" через бессознательную имитацию и "подстройку" с дальнейшим постепенным складыванием механизмов бессознательного контроля (это имеет место при овладении языком в естественных условиях) и "сверху" — через автоматизацию и редукцию умения [Леонтьев A.A. 1970: 12-13], что снова выводит нас на проблему интериоризации.


86


3.6. Интериоризация и экстериоризация знаний


При обсуждении проблемы интериоризации обычно принято отталкиваться от работ Ж. Пиаже и Л.С. Выготского. Возникающие при этом трудности, обусловленные неоднозначностью трактовки самого термина "интериоризация", обобщены в работе [Асмолов 1981], где предложено различать следующие три грани интериоризации, по поводу которой высказано огромное количество устойчиво суженных мнений и дано попросту неверных интерпретаций.


Первую грань интериоризации можно назвать гранью индивидуализации. Раскрытие этой стороны интериоризации позволило Л.С. Выготскому отразить основной генетический закон культурного развития: от интерпсихического, от социальной, коллективной деятельности ребенка к индивидуальному, инцэапсихическому, т.е. к собственно психологическим формам его деятельности.


Вторая грань интериоризации связана с переходом от "мы" к "я", с самосознанием личности. А.Г. Асмолов назвает ее интимизацией.


Наиболее изученной А.Г. Асмолов считает третью грань понятия интериоризации как производства внутреннего плана сознания, благодаря чему оказался "в тени" более широкий смысл понятия интериоризации как механизма социализации; произошло сужение его до понятия, раскрывающего механизм превращения материального в идеальное, внешнего во внутреннее. Интериоризация "порой трактуется как прямой, механический перенос внешнего, материального, во внутреннее, идеальное" [Op. cit.: 12].


Подобное понимание интериоризации свойственно авторам многих методических работ, наивно убежденных в том, что грамматическое правило (обычно в таких случаях говорят о "лингвистических знаниях") из "внешнего" состояния прямо переходит во "внутреннее" через развернутое проговаривание, способствуя автоматизации умения, которое далее доводится до уровня навыка. При этом не разграничивается специфика метаязыковых знаний, вербализованных в виде грамматических правил и относящихся к знаниям декларативного типа, и функциональных ориентиров, направляющих реализацию речевых действий и операций, как знаний процедурного типа со всеми свойственными им характерными особенностями.


Многие факты недопонимания, вульгаризации, механистической трактовки феномена интериоризации проистекают от игнорирования прямого указания Л.С. Выготского на то, что "при вращивании, т.е. переходе функции внутрь, происходит сложнейшая трансформация всей ее структуры" [Выготский 1984: 15]. Аналогично высказался П.Я. Гальперин, подчеркнувший, что осмысленное действие при его формировании в индивидуальном опыте претерпевает ряд изменений, в числе которых наиболее существенными являются сокращения разных компонентов действия; при этом "сокращения бывают разными, а если к их различию прибавить и просто выпадение отдельных процессов (и соответствующих качеств осмысленного действия), то общая картина


87


его формирования настолько меняется, что действительное содержание процесса становится почти или совсем неузнаваемым". К тому же "в перцептивной, речевой и умственной формах осмысленных действий изменению в конце концов подвергается и само исполнение. И тогда возникает феномен достижения конечного результата действия как бы сразу и без самого действия. Создается впечатление, что нервные процессы непосредственно производят этот результат. И хотя это очень недалеко от истины, но все-таки это не вся истина, а когда не вся истина принимается за всю истину, она становится грубым и опасным заблуждением" [Гальперин 1987: 3-4].


По мнению А.Г. Асмолова, трактовка интериоризации как прямого механического переноса внешнего, материального, во внутреннее, идеальное, объясняется опорой на концепцию А.Н. Леонтьева о единстве строения внешней и внутренней деятельности (см., например: [Леонтьев А.Н. 1977]), в то время как на самом деле единство (в том числе единство мысли и слова), как неоднократно подчеркивал Л.С. Выготский, никак не означает тождественности, одинаковости. Общеизвестны также те трансформации, которые претерпевает строение внешней речи в процессе преобразования ее во внутреннюю речь (наличие особого синтаксиса, преобладание смысла над значением, слияние смыслов и т.д.). В исследованиях П.Я. Гальперина выделены такие специфические особенности перехода внешней деятельности во внутреннюю, как обобщение, сокращение и т.д. Как полагает А.Г. Асмолов, сами эти особенности должны тщательно изучаться для выявления их собственного психологического содержания.


Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что недопустимо объяснять примитивизацию третьего пути трактовки понятия интериоризации опорой на концепцию А.Н. Леонтьева без определенных оговорок. Дело в том, что с положением о единстве строения внешней и внутренней деятельности человека произошло то же самое, что и с понятием интериоризации: "единство" воспринято буквально и трактуется как тождество, а уже отсюда вытекают дальнейшие заблуждения, выводы и следствия. Обратившись непосредственно к работам А.Н. Леонтьева, можно обнаружить, что он сам неоднократно предостерегал от отождествления этих видов деятельности, подчеркивая, что "процесс интериоризации состоит не в том, что внешняя деятельность перемещается в предсуществующий внутренний "план сознания"; это — процесс, в котором этот внутренний план формируется" [Леонтьев А.Н. 1977: 98].


Проблеме интериоризации и соотношению внешней и внутренней деятельности человека посвящена обширная литература; например, процесс формирования и структуры исполнительного действия исследуется в [Гордеева, Зинченко 1982], обзор и анализ отечественных и зарубежных концепций структуры учения дается в [Ильясов 1986], с современной трактовкой американскими учеными взглядов Л.С. Выготского на феномен интериоризации можно ознакомиться по [Wertsch & Stone 1986].


В одной из недавних работ В.П. Зинченко проблема интериоризации рассматривается в связи с выведением высших психических функций из предметного действия. При этом интериоризация трактуется как "похороны" внешней предметной деятельности, поскольку "рождающаяся и развивающаяся автономно внутренняя деятельность приобретает собственные структурные и функциональные свойства, отличные от свойств предметной деятельности" [Зинченко 1993: 47].


Сказанное представляется достаточным для следующих выводов: 1) нас интересует третья грань интериоризации, т.е. производство внутреннего плана сознания; 2) при этом нельзя забывать о первой грани этого феномена — о переходе от ищерпсихического к интрапсихическому; 3) такой переход не может быть простым "перемещением"; 4) происходит форми-


рование внутреннего плана сознания; 5) имеет место сокращение, изменение, выпадение различных компонентов действий.


Эти чрезвычайно важные положения необходимо дополнить некоторыми следствиями. Так, говоря о "внутреннем плане сознания", нельзя забывать о постоянном взаимодействии разных уровней осознаваемости и о том, что в "окно сознания" попадают лишь конечные продукты целого ансамбля неосознаваемых процессов: на самом деле быстрое и эффективное повседневное владение языком обеспечивается именно неосознаваемыми процессами с постоянным бессознательным контролем и с переходом к сознательному контролю (или актуальному сознаванию) в случаях рассогласований между замыслом и получаемым результатом, при реакции непонимания со стороны слушателя и т.п. Возникает вопрос о характере опор для самоконтроля и самокоррекции в условиях овладения Я2/ИЯ и о том, в какой мере в такой роли может выступать традиционное грамматическое правило.


Непосредственно с этим связан и вопрос о взаимоотношении между интерпсихическим и интрапсихическим. Грамматическое правило в четком вербальном оформлении носит характер канонизированного коллективного знания как системного отображения того, чем владеют все носители соответствующего языка и чем должны овладеть "неофиты". В то же время наше индивидуальное языковое знание, обеспечивая успешность практики речи, далеко не всегда поддается вербальному описанию. Более того, сама попытка вспомнить правило иногда ведет к разрушению имеющегося навыка, появлению неуверенности в себе, отказу решать, как нужно правильно сказать или написать. Это хорошо согласуется с тем, как трудно детям осваивать грамматику родного языка на фоне активного практического владения этим языком. Отсюда следуют по меньшей мере три положения, подтверждающие, что переход во внутренний план не может быть простым "перемещением": во-первых, индивид формирует свою специфическую систему ориентиров (опорных элементов и связей); во-вторых, экспликация таких ориентиров затруднена, поскольку они носят функциональный характер и формируются в особых кодах; в-третьих, выведение функциональных ориентиров "во вне" требует перехода от интрапсихического к интерпсихическому (вербализации, логической обработки и т.п.), что носит характер экстериоризации, продукты которой должны в принципе соотноситься с содержанием правил описательной грамматики языка.


Возвращаясь к тому, что говорилось выше о разных типах знаний, можно предположить, что при овладении Я2/ИЯ метаязыковое знание дает импульс для формирования функциональных опор, увязывающих (по принципу информационного уподобления) некоторую вербальную единицу как знание декларативного типа с определенными процедурами оперирования единицами субъективного кода по принципу "ЕСЛИ — ТО", специфичному для знания процедурного типа.


Описание рассматриваемого феномена особенно осложнено тем, что и знание декларативного типа (т.е. идентификация вербальных единиц для понимания их смысла) требует соответствующих внутренних операций по принципу "ЕСЛИ — ТО", хотя на это не указывается в теоретических работах. Таким образом, фактически информационное уподобление устанавливается не между отдельно взятым "внешним знанием" (правилом, ориентировочной основой деятельности) и процедурами как "внутренним знанием", а между продуктом идентификации воспринимаемого знания в контексте индивидуального и социального опыта (при взаимодействии внешних и внутренних условий) и продуктом (продуктами) регулируемой через декларативное знание процедурной деятельности. Важно подчеркнуть, что при такой трактовке обсуждаемого феномена становится очевидной регулятивная функция метаязыкового знания как средства формирования базы для самоконтроля, однако успешность реализации этой функции зависит от того, насколько та или иная формулировка отвечает именно этой задаче. В этой связи интересны замечания относительно недостаточности только лингвистических характери-


88


89


языковых явлений для построения учебных курсов иностранного языка на основе концепции управления усвоением (см.: [Рябова 1977]).


В связи с феноменом экстериоризации при обучении Я2/ИЯ представляется важным остановиться на работах В.В. Милашевича [1981; 1986; 1987; 1988; 1990], где обосновывается необходимость "опережающего обучения", базирующегося на экстериоризации уже сформировавшихся у субъекта естественным путем способов и приемов понимания и усвоения родного языка. При этом делается попытка воспроизвести грамматические структуры "в живом виде, приближаясь к тому, как они формируются и функционируют в голове людей, а не в мертвом тексте" [Милашевич 1990: 10]. Автор подчеркивает принципиальное отличие своего подхода от других типов учения, поскольку обучение "развертывается не от объекта, а от субъекта, не от теории, а от практики, не от частей к целому, а от целого к частям, строится не как пассивное приобретение новых знаний, а как развитие уже наличных умений, не в знаковой, а в деятельностной форме, как "живая", а не как "мертвая" грамматика и т.д." [Милашевич 1988: 35]. Более подробно с опытом работы по системе В.В. Милашевича можно ознакомиться по публикации [Мягкова 1995].


Читателям, желающим глубже разобраться в рассматривавшихся в этом параграфе вопросах, необходимо внимательно изучить книгу В.П. Зинченко [Зинченко 1997], где вскрываются причины натуралистической трактовки процессов интериоризации и экстериоризации и намечаются возможные пути снятия некоторых псевдопроблем за счет акцентирования внимания на эволюции интрасубъектных форм предметной деятельности, соотнесения интериоризации с дифференциацией и т.д. Проблеме "живого знания" посвящена книга [Зинченко 1998] и отведено значительное место в докторской диссертации И.Л. Медведевой [Медведева 19996].


3.7. Разграничение ряда смежных понятий


Различают знание языка и владение языком (ср. англ, knowledge и proficiency): известно, что можно "знать" язык (помнить и осознанно применять много грамматических правил), но тем не менее не быть способным свободно пользоваться этими знаниями в коммуникативных целях вне учебной обстановки. В то же время некоторые обучаемые с более низкими показателями знаний в области грамматики могут неплохо справляться с устной практикой. Таким образом, владение языком подразумевает не просто знание некоторого языка, а способность мобилизовать это знание при выполнении определенных коммуникативных задач в определенных контекстах или ситуациях [Ingram 1985: 215]. Сказанное делает понятной необходимость терминологического и сущностного разграничения понятий языковой компетенции как знания языка и коммуникативной компетенции как владения им. При этом в термин "коммуникативная компетенция" вкладывается разное содержание в зависимости от того, в русле какого научного подхода и в каких целях он используется.


Например, в словаре [Баранов, Добровольский 1996: 106] "коммуникативная компетенция" рассматривается как термин теории коммуникации со следующей дефиницией: "Совокупность знаний о нормах и правилах ведения естественной коммуникации —


90


диалога, спора, переговоров и т.д." Нетрудно заметить, что в этом случае снова речь идет о знании чего-то, а це_ о владении этим знанием.


В отечественных публикациях принято говорить об овладении умениями и навыками и об изучении /усвоении языковых явлений (знаний). В англоязычной научной литературе разграничиваются понятия acquisition и learning; первое из них относится к "схватыванию" родного или второго/иностранного языка в естественных ситуациях общения, а второе — к сознательному изучению языка детьми или взрослыми в учебных ситуациях разных видов, но чаще всего эти термины употребляются как взаимозаменяемые независимо от того, имеются ли в виду осознаваемые или неосознаваемые процессы.


В книге [Залевская 1996а: 8] понятия овладения языком и изучения языка объединяются как обозначения процессов, противополагаемых некоторым продуктам — освоенному и выученному. Овладение языком ведет к владению им, а само по себе владение языком можно трактовать как суперординатное понятие, включающее и знание языка, и пользование языком в качестве подчиненных (субординатных) и координированных друг с другом понятий одного и того же уровня. Эти соотношения отображены с помощью схемы, которая приводится здесь на рис. 3.4. Поскольку между всеми названными понятиями имеются двусторонние связи, все стрелки в схеме на рис. 3.4 являются двунаправленными.


Овладение языком


Владение языком


^** Пользование языком


Рис. 3.4


В работе [Виноградов 1983: 44-45] обосновывается важность учета еще одного типа усвоения языка — его постижения, в равной мере соотносимого и с приобретением родного языка ребенком, и с изучением языка взрослыми. Трактуя постижение языка как естественное и необходимое продолжение приобретения или изучения, автор характеризует постижение как форму языкового развития личности, сопровождающую социальное развитие и не прекращающуюся по достижении биологически понимаемой языковой зрелости.


Разграничение понятий языковой компетенции и пользования языком идет от работ Н. Хомского [Chomsky 1957; 1965], выделившего linguistic competence (ментальные репрезентации языковых правил, выступающие, по его мнению, в роли внутренней грамматики идеального говорящего-слушающего) и linguistic performance (понимание и продуцирование речи). Критика концепции трансформационной порождающей грамматики с точки зрения ее приемлемости/неприемлемости как


91


психолингвистической теории, имеющей объяснительную силу, в сочетании с многочисленными экспериментальными исследованиями и результатами наблюдений обусловили признание недостаточности понятия языковой компетенции в трактовке Н. Хомского, что привело к дальнейшему использованию этого термина в ином значении — в связи с реальным, а не идеальным пользователем и с уточнением, что наряду с языковой компетенцией индивида необходимы также прагматическая, социокультурная, стратегическая, коммуникативная компетенция. В последние годы сочетание разных видов компетенции подразумевается при использовании одного из таких терминов как имеющего наиболее общее значение. В отечественных публикациях ныне стали говорить о коммуникативной компетенции в широком смысле.


Понятия языковой и/или коммуникативной компетенции пересекаются с понятием языкового сознания.


Прежде всего следует отметить, что при обсуждении этого вопроса мы встречаемся с определенными терминологическими трудностями. Как справедливо указывает И.Н. Горелов, "языковое сознание функционирует в научных текстах не как однозначное терминосочетание, а в качестве интуитивно найденного обозначения различных "ясно-смутных" представлений об обозначаемых, часто синонимичных "языковому мышлению" [Горелов 1988: 46-47]. К этому можно добавить, что многие авторы оперируют как синонимичными и терминами "языковое мышление" и "речевое мышление", т.е. фактически имеет место взаимозамена терминов языковое/речевое мышление/сознание, при этом ни один из этих терминов до сих пор не получил четкого определения. Более того, некоторые ученые говорят о "лингвистическом мышлении", "лингвистической компетенции", "лингвистической компетентности" и т.п., что создает еще большую двусмысленность..


Попытка упорядочить мнения, высказываемые в различных публикациях (см., например, [Языковое сознание... 1988; Язык и сознание., 1993; Этнокультурная специфика... 1996]), приводит к выводу, что, по-видимому, важно различать общее понятие "универсального", или "глобального", сознания/мышления и частные понятия языкового/речевого сознания/мышления, которые фигурируют наряду с понятиями знакового сознания, когнитивного сознания, метаязыкового сознания, неязыкового сознания и т.д. В то же время следует учитывать, что некоторые авторы не разграничивают понятия "сознание" и "языковое сознание". На это указывает В.В. Красных: "Говоря о языковом сознании, мы имеем в виду ту "ипостась" сознания, которая связана с речевой деятельностью личности" [Красных 1998: 21].


Определение понятия языкового сознания вызывает большие трудности из-за сложности рассматриваемого объекта и различий в подходах к его исследованию. Так, А.Н. Портнов [Портнов 1998: 48-49] выделяет ряд аспектов сознания, по-разному связанных с языком. Один из таких аспектов — языковое и речевое сознание — увязан с иерархией значений и операций в языке, с механизмами построения и понимания высказываний, текстов, с рефлексией над семантикой, синтактикой и прагматикой как основными семиотическими измерениями.


Трактовку опосредованного значениями языкового сознания с позиций "образа мира" предлагает A.A. Леонтьев [Леонтьев A.A. 1993], указывающий на то, что это вытекает из понимания языка как единства общения и обобщения (по Л.С. Выготскому) и из признания факта существования значений как в предметной, так и в вербальной форме.


92


В то же время А.П. Стеценко [Стеценко 1993: 33] полагает, что языковое сознание следует рассматривать как один из уровней в структуре целостной картины мира человека, т.е. как один из вариантов возможных схем освоения мира, в наибольшей мере приспособленный для целей коммуникации.


Языковое сознание считают также средством формирования, хранения и переработки языковых знаков вместе с выражаемыми ими значениями, правилами их сочетания и употребления, а также с отношением к ним со стороны человека, взглядами и установками на язык и его элементы. При этом подходе метаязыковые знания трактуются как входящие в структуру языкового сознания (см., например, [Языковое сознание... 1988: 49, 59]) .


Некоторые авторы увязывают языковое сознание с понятием языковой нормы и с наличием в нем ярко выраженного ценностного элемента. Имеет также место разграничение "широкого" и "узкого" значений термина "языковое сознание". Разные авторы подчеркивают также те или иные характерные особенности языкового сознания: социальный характер формирования структур сознания, связанных с языковыми знаками; многослойность сознания и высшую меру алостеричности (т.е. способности оценивать воздействия как символы и сообщения) языковой/речевой формы сознания; ценностный момент; роль стихийной или управляемой трансформации языкового сознания в процессе овладения иностранным языком, что ведет к развитию "межъязыкового сознания"; рассматриваются также условия манифестации языкового сознания и т.д. (см. подробнее [Залевская 1996а]).


Рассмотрение проблемы языкового сознания в связи с исследованием механизма контроля языковой правильности высказывания имеет место в публикациях Г.В. Нигера [1989; 1990]. После краткого обзора мнений по поводу содержания понятия языкового сознания, высказывавшихся философами, психологами, лингвистами, Г.В. Ейгер предлагает определение языкового сознания как одного из видов обыденного сознания, который "является механизмом управления речевой деятельностью и формирует, хранит и преобразует языковые знаки, правила их сочетания и употребления, а также взгляды и установки на язык и его элементы" [Ейгер* 1990: 23].


Трактуя языковое сознание в качестве обязательного условия существования и развития всех других форм сознания, Г.В. Ейгер полагает, что специфика этого феномена обнаруживается через конкретные проявления, в процессе функционирования, что делает необходимым детальный анализ различных функций языкового сознания, к числу которых им отнесены: отражательная функция, которая создает "языковую картину мира" и осуществляется в языковых значениях, языковых формах и типах связи между словами; оценочная функция, имеющая различные аспекты в зависимости от характера отношения к языковым фактам: нормативный (ортологический), функционально-стилистический, эстетический, этический, вероятностный, темпоральный, ксено-различительный (т.е. выделение "своего" и "заимствованного" в словарном составе языка) и социальный аспекты; ориентировочно-селективная функция, обеспечивающая ориентировку в ситуации для выбора языковых средств в соответствии с коммуникативным заданием при производстве речи или ориентировку в структуре сообщения для перехода от поверхностных структур к глубинным (т.е. к замыслу высказывания) при восприятии речи; интерпретационная функция, имеющая два аспекта: внутриязыковой и межъязыковой; в обоих случаях речь идет об интерпретации языковых явлений, а


93


не внеязыковой действительности; сюда относится интерпретация новых слов, необычных сочетаний слов, сложных структур (в рамках одного и того же языка) или интерпретация знаков других языков (естественных или искусственных); иначе говоря, язык используется в его метаязыковой функции; регулятивно-управляющая функция, выступающая в виде механизма обратной связи с двумя каналами: контрольно-управляющим (контроль за речевыми операциями) и оценочно- регулятивным (оценка высказывания с точки зрения соответствия действующим нормам). Отсюда автором выводится следующее определение механизма языковой правильности высказывания: "это действующий в обычных условиях на бессознательном уровне механизм обнаружения несоответствия формы, значения или сочетаемости языкового элемента эталону в языковой памяти человека или замыслу" [Ейгер 1989: 19].


Языковое сознание является достоянием индивида, поэтому неизбежно должны быть затронуты вопросы о языковой личности и языковой/речевой способности человека. Как отмечает Г.И. Богин [ 1984], представлениями о языковой личности имплицитно оперировали уже Г. Штейнталь, В. Вундт и A.A. Шахматов, однако соответствующее понятие и термин были введены В.В. Виноградовым (более подробно трактовка языковой личности в трудах В.В. Виноградова обсуждается в [Караулов 1987: 27-35]). Г.И. Богин под языковой личностью понимает человека, рассматриваемого "с точки зрения его готовности производить речевые поступки, создавать и принимать произведения речи" [Богин 1984: 1]; при этом подчеркивается, что "человек обладает родовой способностью быть языковой личностью, но каждый индивид еще должен стать ею" [Op. cit.: 2]. Г.И. Богин уточняет также, что в случаях использования терминологического сочетания "речевая способность" слово способность понимается как синоним слова готовность, но не как синоним слова одаренность [Богин 1975: 4]. При установлении уровней и компонентов речевой способности человека, а далее — при построении модели языковой личности Г.И. Богин указывает, что речь идет не о модельном представлении языка как системного образования, а об абстрагировании от индивидуальных различий людей и от различий известных этим людям языков. Разработанная им модель языковой личности является параметрической, имеет форму куба, который включает 60 компонентов, полученных через перемножение трех параметров (ось А — фонетика, лексика, грамматика; ось Б — адекватный синтез, адекватный выбор, насыщенность, интерпретация, правильность; ось В — чтение, письмо, аудирование, говорение). Ю.Н. Караулов [Караулов 1987] предлагает иную модель языковой личности, учитывающую философский и психологический аспекты моделирования (с разграничением языка, интеллекта, действительности, а также семантического, когнитивного и прагматического уровней) с выделением трех уровней структуры языковой личности (вербально-семантического, тезау-русного, мотивационного) и установлением специфичных для разных уровней единиц (слов, понятий, деятельностно-коммуникативных потребностей), отношений и стереотипов. Критический анализ различных трактовок понятия языковой личности предпринят в работе A.B. Пузырева


94


[Пузырев 1998], где делается попытка целостно-системного осмысления этого сложного понятия.


К сказанному выше можно добавить трактовку языковой/речевой способности как речевого механизма у A.A. Леонтьева [Леонтьев A.A. 19696]. Особое внимание в последние годы уделяется также этнокультурной специфике языкового сознания (см., например, [Национально-культурная специфика... 1977; Сорокин 1994; Фесенко 1999; Этнопси-холингвистика 1988; Этнокультурная специфика... 1996; Языковое сознание... 1998]). Представляется очевидной тесная связь между всеми вынесенными в название этого параграфа терминами; читателю предоставляется возможность самостоятельно установить различия между вкладываемым в них содержанием.


3.8. Заключение


Взаимодействие различных видов знаний, специфически репрезентированных в памяти индивида, обеспечивает функционирование языкового/речевого механизма, на тех или иных аспектах которого акцентируется внимание при использовании терминов типа "языковая компетенция", "коммуникативная компетенция", "языковое сознание", "языковая личность", "языковая/речевая способность".


^ ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ ДЛЯ УГЛУБЛЕННОЙ ПРОРАБОТКИ


1. Какие основания для классификации знаний выделяются представителями разных наук?


2. Какие виды знаний соответствуют мета-уровню (даже если их название не включает компонент "мета")?


3. Какие из используемых в разных классификациях знаний терминов фактически обозначают одно и то же?


4. Как соотносятся между собой понятия "декларативное/процедурное", "осознаваемое/автоматическое", "контролируемое/автоматическое", "вербализованное /невербализованное", "эксплицитное/имплицитное" знание?


5. Какие примеры декларативных и процедурных знаний вы могли бы привести из своего жизненного опыта и из опыта изучения родного и/или иностранного языка?


6. В чем состоит суть деконтекстуализации знаний и какова роль этого феномена для успешности взаимодействия индивида и социума?


7. В чем заключается роль переструктурирования знаний?


8. Как вы понимаете соотношение врожденного и прижизненно усваиваемого при овладении языком?


9. На основании своего опыта овладения и пользования языком не могли бы Вы привести примеры взаимодействия знаний и навыков, продуктов постижения языка?


10. Как вы относитесь к идее мониторинга и роли последнего в овладении и пользовании родным и вторым языком?


11. Каковы два основных пути формирования навыка?


12. В чем состоят принципиальные различия между интерпсихическим и интрапси-хическим и с какими процессами связаны эти понятия?


13. Что происходит при перемещении знания во внутренний план?


14. Что есть общего между понятиями "языковая компетенция", "коммуникативная компетенция", "языковое сознание", "языковая личность", "языковая/речевая способность" и в чем заключаются различия между ними?


95


ЗАДАНИЕ 1. Составьте таблицу, в одном из столбцов которой поместите выделяемые разными авторами основания для классификации, а в другом — соответствующие этим основаниям виды знаний. Проследите, в каких случаях имеют место факты пересечения классификационных принципов, омонимии терминов и т.д.


ЗАДАНИЕ 2. С опорой на наблюдения, сделанные при выполнении предшествующего задания, попытайтесь построить сводную схему, которая отобразила бы классификацию знаний, учитывающую как можно больше параметров знаний.


ЗАДАНИЕ 3. Знания какого типа помогают читателю в разгадывании "шарад" при встрече с примерами из раздела "Тоска объявлений" (см., например, "Комсомольскую правду" за 15 января 1999 г.)? Дайте объяснение оснований для недоразумений и причин появления подобных ситуаций.


(а) Хвост длинный, прямой, русый, 80 рублей, продается (объявление в газете "Из рук в руки", г. Оренбург).


(б) Товарищи покупатели! Просьба товары руками не трогать, для этого есть язык (плакатик на прилавке торговца лакокрасочными материалами на рынке г. Темрюк).


(в) Пилорама желает познакомиться с солидным клиентом для налаживания долгой и плодотворной связи (объявление в газете, г. Гомель).


(г) Мужчина-евнух, средних лет ищет себе подобную женщину от 30 лет и старше для создания семьи (объявление в газете "Вечерний Краснодар").


(д) 17 ноября сбежал белый хряк-производитель 2 лет в тот момент, когда я вел его по назначению (у киоска "Союзпечати" на пл. имени Ленина). Видевшие или знающие его местонахождение получат поросенка в награду сразу же, как хряк будет найден и возвращен домой (газета "Звезда", Оренбургская обл.).


(е) Ивановский цирк. Вас ждут обезьяны шимпанзе. Единственные дожившие до наших дней первобытные люди. На вечерних представлениях обворожительная секс-бомба. Детям до 5 лет вход бесплатный (газета "Курьер", г. Самара).


ЗАДАНИЕ 4. Прокомментируйте следующие объявления и этикетки с точки зрения наличия в них опечаток, оговорок, логических ошибок и т.п. Примеры взяты из раздела "Антиреклама-99" газеты "Комсомольская правда" от 26 февраля, 2 апреля, 4 июня 1999 г.


(а) Набор на платные курсы: официант-бармен, повар, кондиционер, гувернантка (газета "Колесо удачи", г. Кишинев).


(б) Выставка "Смерть за стеклом". Наиболее опасные ядовитые змеи мировой фауны, а также другие тропические животные. У нас можно не только потрогать животных, но и сфотографироваться с ними\ (К/т "Русич", г. Белгород).


(в) Российской торговой компании требуется грузчик: физически крепкий мужчина 30-50 лет, возможна инвалидность (объявление на автобусной остановке, г. Новосибирск).


(г) Электромеханик, помни! Переворачивание реле, установка временных перемычек ... приводит к бракам с тяжелыми последствиями (из памятки электромеханика, г. Арзамас).


ТЕМЫ


для докладов на семинарах и материалы для реферирования


1. Понятие языковой личности в трудах В.В. Виноградова [Караулов 1987: 27-35].


2. Языковая личность и национальный характер [Караулов 1987: 35-48].


3. Структура языковой личности [Караулов 1987: 48-68].


4. Этнокультурные исследования языкового сознания [Языковое сознание... 1998; статьи по выбору].


96


^ П. СЛОВО В ЯЗЫКОВОМ/РЕЧЕВОМ МЕХАНИЗМЕ ЧЕЛОВЕКА



7726688294317858.html
7726854352528763.html
7726922137187963.html
7727007563909229.html
7727127816607515.html