Впадения) встречающихся в этой книге имен и фамилий, а также событий, времен и географических названий с реально существующими являются умышленными (случайными) - страница 11

Впадения) встречающихся в этой книге имен и фамилий, а также событий, времен и географических названий с реально существующими являются умышленными (случайными) - страница 11



Однако оказалось: испортить настроение мужу не так-то просто. Он в радостном возбуждении мерил по диагонали гостиную, время от времени резко останавливаясь и пиная ногой воображаемого противника, по всей видимости – иностранца.


Недавно купленное кресло (мягкий уголок по частям распродавали) испуганно жалось в угол, дрожа подлокотниками.


– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого зашибет! Зря, что ли, столько работал! Эх, Танюша, нам ли жить в печали?!


– Сколько стоит оргвзнос? – осторожно поинтересовалась Татьяна.


Муж счастливо рассмеялся.


– Много! Много стоит! Только теперь не я платить буду – теперь МНЕ платить будут! – И он демонстративно извлек из кармана две новенькие хрустящие купюры с портретом заокеанского президента. – Это за участие; а если выиграю…


Он не закончил, но и без того было понятно: если выиграет, то деньжищ загребет – ни в сказке сказать, ни пером описать, ни лопатой перекидать!


«Чем бы дитя ни тешилось…» – мелькнуло в голове Татьяны. В выигрыш и большие кучи денег верилось мало, но выданные доллары убедили ее в том, что и муж, и Константин Георгиевич вполне серьезны в своих намерениях.


– Ну вот, а говорила: одни убытки от твоих дуростей, одни убытки! – Вовку несло, он просто не мог остановиться. – Если хорошо выступлю, мне постоянный контракт обещали. Свою группу наберу, инструктором стану! За полгода все окупится!


Татьяна спорить не стала. Пусть его. Окупится не окупится – там видно будет.


Константин Георгиевич заходил еще дважды, неизменно вручая Татьяне цветы и любезно раскланиваясь; и наконец Володя объявил: завтра – турнир!


Он прямо весь дрожал от возбуждения, однако пойти посмотреть не предложил: то ли знал отношение жены к своему хобби, то ли стеснялся, то ли еще чего. Да и не все ли равно? У Татьяны завтра – дежурство, у сына – занятия, весь день забит напрочь.


Так и так не вырвались бы.


Когда Татьяна вернулась с дежурства, муж уже был дома. Угрюмо мерил шагами комнату, глядел в пол. Пинать иностранцев не пытался. Да и кресло в углу бесстрашно выпятилось велюром обивки: что, достал?!


Ояма хренов…


– Ну как выступил, Вовка?


– Нормально… устал, вот и все…


Видя, что муж не в духе, Татьяна не стала приставать с расспросами. А на следующий день Вовка ворвался в дом другим человеком: сияющий, с огромным букетом тюльпанов в руках; в сумке – шампанское, конфеты и еще всяко-разно…


В общем, был чудесный вечер при свечах. Вовка выпил чуть больше обычного, непрерывно шутил, рассказывал анекдоты – вот только иногда Татьяне чудилось, что веселье это натужное, вымученное, что муж заливает вином червя, который точит его душу изнутри, не давая просто радоваться жизни, удаче, победе, о которой он так мечтал. Ведь выиграл же, действительно выиграл! И диплом с радужной голограммой внизу принес, и денег, как обещано,


– сумма впрямь оказалась весьма и весьма приличной! Правда, Вовка вскользь обмолвился, что после вчерашней встречи следующий соперник отказался от боя с ним – но, в конце концов, какое это имело значение?!


– Сбылась мечта идиота! – еще с порога процитировал он Ильфа с Петровым.


Потом праздник закончился, начались обычные будни. Вовка как-то сразу увял, осунулся, но Татьяна списала это на переутомление – небось победы даром не даются! Она уже начала прикидывать, на что лучше пустить призовые деньги: муж сам вручил ей большую часть суммы, сказав: «Распоряжайся!»


Однажды Вовка вернулся домой крайне нервный, явно не в себе – она даже не решилась спросить его, что случилось, – и первым делом сунулся в гостиную, к своему любимому плейеру с кассетами.


И через мгновение раздалось разъяренное рычание:


– Что ж ты, подлец, делаешь?! Ты что стираешь?! Мою кассету?!


– Сдурел, отец? Какая – твоя? Я фильм пишу…


– Да я тебе, сопляку…


Татьяна влетела в комнату и застала безобразную сцену: красный от гнева, как помидор, Вовка остервенело тряс родного сына за плечи, словно душу из парня хотел вытрясти!


В щели остановленного видика наполовину торчала кассета…


– Вовка! Прекрати сейчас же!


Муж на миг застыл, потом поспешно, даже слегка испуганно отпустил сына.


– Совсем крышей поехал со своими кассетами! – почти выкрикнул Шурик, отходя подальше от отца. – Я на свою кассету писал, на свою, на чистую! Всю запись мне испортил…


Вовка молча сунулся к плейеру, вытащил кассету, перевел взгляд на пустую коробку, на другую кассету в точно такой же коробке, лежавшую рядом,


– и вдруг, ссутулившись больше обычного, поспешно вышел из комнаты.


Когда следующим утром Татьяну разбудило привычное дребезжание будильника, мужа дома не было. И куда он подался в такую рань? Она принялась, как обычно, ставить чайник и намазывать бутерброды. Шурик все никак не просыпался, хотя время поджимало. «Жалко будить, но придется», – вздохнула Татьяна.


Дверь в комнату сына была приоткрыта.


– Шурик! Вставай, пора…


Не отзывается.


Она подошла, слегка потеребила сына за плечо.


– Просыпайся…


Не отзывается.


Она тряхнула сына сильнее, еще раз…


– Шурик!!!


…Дыхание едва ощущалось. Татьяна не была врачом, но даже она поняла – дело плохо.


Бросилась к телефону.


Длинный звонок в дверь.


– «Скорую» вызывали?


– Нет, я только собиралась… Боже, как вы вовремя!


Белые халаты наполнили квартиру.

* * *


Это уже позже Татьяна сообразила, что «Скорую» вызвал Вовка, поняв, что с сыном неладно. Вызвал перед тем, как уйти.


Уйти насовсем.


Больше он не появлялся.


Третий день – все то время, пока реаниматоры пытались вывести беспамятного Сашу-Саньку-Шурика из комы.


Третий день.


– …Вот такая… вот такая история.


Татьяна все-таки не удержалась, всхлипнула. Глаза у нее блестели слезами, она сама это прекрасно понимала – и поспешила спрятаться за сигаретным дымом.


– Да, история, мягко говоря… – Если честно, я понятия не имел, о чем тут говорить, хоть мягко, хоть твердо.


И сигареты у меня не было, чтоб получить передышку и собраться с мыслями.


– Я списки у старосты возьму, – деловито заявил Димыч, ухватив чужую рюмку с коньяком и почти сразу торопливо отдернув руку. – Там телефоны есть. Обзвоню народ, может, кто Монаха… Володю видел.


– Да, правильно. Обзвони. Татьяна, скажите: а координат этой… Ольги у вас нет?


– Нет, к сожалению. Они, наверное, были в записной книжке мужа, но книжку он унес с собой.


– А во что он оделся, когда ушел? Впрочем, вы же не видели…


– Не видела. Но я могу с уверенностью предположить…


Татьяна предполагает вслух.


С уверенностью.


– …Да, чуть не забыла! Сумку он забрал. Большую такую, синюю, спортивную, с надписью «Reebok». И кимоно свое унес.


Киваю. Если унес кимоно – значит, рассчитывал тренироваться. А где он способен тренироваться, можно в общих чертах представить. Поспрошаем, пошуршим.


Там видно будет.


– Спасибо вам, – вдруг говорит Татьяна, глядя мне прямо в лицо; я чувствую, что краснею, хотя мне раньше казалось, что разучился это делать. – Спасибо вам большое…


– Не за что.


– Есть. Есть за что.


Она встает и медленно идет ко входу в метро, мимо лотка с грудой слегка подгнивших бананов.


Пьеса «Банановое дерево», шествие таинственной незнакомки, реплика: «…ты прав, монах, – я женщина, но все же не посторонний человек. Здесь, в этом месте, живу я, как и ты…»


– Возьмем по пиву? – спрашивает Димыч.


Нет.


Не возьмем.


Не хочется.


Двадцать пять лет – возраст двух счастливых действий кармы: голоса и внешности. При этих условиях другие скажут «Ах, какой мастер появился!» Все это оборачивается поистине во вред для самого исполнителя. Ведь и подобное мастерство не является истинным цветком; этот цветок есть следствие расцвета лет и временного сердечного восторга зрителей. И еще: в этом возрасте необходимо погружаться в созерцательные размышления.

Дзэами Дабуцу. «Предание о цветке стиля»


– К сожалению, я не смогу посетить вашу репетицию. Труды над новой пьесой захватили меня, недостойного старика, полностью, не дозволяя отвлекаться. Однако не спешите предаваться отчаянию: меня с успехом сумеет заменить мой младший сын…


– Благодарю вас, уважаемый Дзэами-сан! Мы будем счастливы, если Мотоеси-сан найдет время…


Прекрасно слыша сквозь тонкую ширму всю эту беседу, Мотоеси тяжело вздохнул.


Подобные слова произносились не в первый (и, наверное, даже не в десятый) раз за последние три с половиной месяца, прошедшие со дня премьеры «Парчового барабана». Юноша успел привыкнуть к своему новому положению: теперь ему частенько доводилось присутствовать на репетициях пьес Будды Лицедеев не вместе с отцом, а вместо отца. И что же?! В итоге за спиной начали втихомолку шептаться: «Мотоеси-сан скромничает! Он наверняка и сам приложил руку к созданию многих пьес и трактатов по искусству Но, просто не хочет говорить об этом при живом отце!»


Спорить с тысячеустой молвой бессмысленно. Молодой актер понимал: стоит только начать отпираться, доказывать, что пьесы писал отец и только отец, – все вокруг твердо уверятся в обратном! Посему он старался помалкивать, делая вид, что не слышит многозначительных разговоров.


– …и непременно доставим вашего сына обратно!


– Вы чрезвычайно заботливы, друг мой! Мотоеси, ты слышишь меня?…

* * *


Скрипучая повозка вперевалочку катила по пустынным в этот ранний час улицам Сакаи. Утро было хмурым, как похмельный самурай, с трудом пытающийся вспомнить: где он провел ночь? Утро тоже пыталось вспомнить, зачем это ему понадобилось наступать, заполняя мглистым светом сонные, продрогшие рынки и площади. Утро угрюмо взирало на земную слякоть из-за пыльной дерюги низких облаков и не понимало: что оно вообще тут делает?


Конца света дожидается?!


Бычки, запряженные в повозку, лениво топали по булыжнику, и Мотоеси мимоходом подумалось, что пешком он, пожалуй, добрался бы быстрее. В целом мысли его, созвучные замерзшему и замершему утру, были не здесь – и представитель труппы, сопровождавший молодого актера, почтительно молчал, не смея отвлекать сына Будды Лицедеев от его мудрых размышлений.


Уж лучше бы отвлек!


Потому что мысли юноши в данный момент катились по давно наезженной колее самоуничижения, которое, как известно, паче гордыни.


Отец не раз повторял:


– Актер не должен быть рабом своих страстей, рабом настроения. Позорно сидеть и ждать, что вдохновение само придет к тебе, словно дешевая потаскушка! Такой человек, мнящий себя актером, однажды может даже в порыве сыграть роль замечательно – но на этом все его достижения и закончатся, как жизнь мотылька-однодневки. Нет! Подлинный мастер всегда готов выложиться до конца, даже если его разбудят пинками среди ночи и голым вытолкают на сцену; так же истинный самурай всегда готов сражаться – ибо никто не даст воину времени подготовиться и занять удобную позицию. Вот это я и называю настоящим мастерством, настоящим искусством! А пустозвоны, что рассуждают о снизошедшем и вновь покинувшем их вдохновении, – пусть, пусть тешат себя этими байками… Вдохновение приходит и уходит, а цветок мастерства остается при мастере всегда!


Воистину золотые слова! Особенно в той части, где отец говорил о «мотыльках-однодневках» и «человеке, мнящем себя актером, который однажды в порыве…». Ведь это о нем сказано, о злосчастном Мотоеси! Нет, он не клюнет на позолоченную наживку-обманку внезапной славы! Это дым, мираж. Уж он-то сам хорошо знает себе цену!


Да, тогда, на премьере, на него нашло помрачение – или, если угодно, вдохновение свыше. Да, это состояние удивительным образом совпало с тем, что должен был ощущать старик садовник (а позже – гневный дух старика), которого он играл. Да, совпадение принесло плоды – среди зрителей было немало истинных ценителей театра; опять же никто не знал, что под маской старика скрывается сын великого Дзэами! Не слепы ведь они?! Нет, не слепы. «Парчовый барабан» зазвучал один-единственный раз, совершив невозможное; гул его дошел до столицы и приливной волной откатился обратно – нет, в тот момент игра молодого актера отнюдь не была бездарной!


В последнем Мотоеси уже уверился.


Но поверить в себя окончательно он так и не смог. Конечно, он – тот самый «мотылек-однодневка» из отцовских поучений. Вспыхнул лучиной на ветру


– и угас навсегда


Вот почему Мотоеси наотрез отказался выйти на сцену еще раз. Премьера состоялась, репутация труппы и его отца спасена, гнусный замысел Онъами провалился в ад – чего же боле?! Теперь труппа может спокойно, без спешки, подготовить на главную роль нового актера.


О чем Мотоеси и заявил со всей твердостью, на какую был способен. Причин своего отказа он привел более чем достаточно, так что глава труппы в итоге отступился – но при этом младший сын Дзэами не назвал двух, самых главных и настоящих.


Юноша просто-напросто боялся. Боялся: во второй раз нужное состояние не придет к нему, и он провалит спектакль. Один раз ему просто повезло, да только дважды подряд чудес не бывает!


Но еще больше Мотоеси боялся, что во второй раз все повторится снова. Тогда непрочные узы, с трудом удержавшие его рассудок на месте во время премьеры, лопнут гнилой веревкой – и пенная волна безумия накроет несчастного с головой, погребая под собой без надежды на возвращение.


«Это не мастерство, это вообще не моя заслуга! – раз за разом убеждал себя молодой актер, доведенный до отчаяния и раздираемый на части собственными противоречивыми мыслями. – Просто стечение обстоятельств. Оно не повторится. А если, не приведи все будды разом, повторится, – я просто сойду с ума. Окончательно и бесповоротно».


Мотоеси не понадобилось особых усилий, чтобы убедить себя в этом. Однако возглас старого Дзэами: "Цветок его таланта наконец


распустился!" – прозвучав на пирушке по случаю премьеры, мигом покинул стены гостеприимного дома господина Сиродзаэмона. Лисой-оборотнем выбежал на волю и пошел себе гулять по Сакаи, а там – и за пределами города. В итоге Мотоеси пришлось пожинать плоды своей эфемерной славы: поучать других актеров, ездить на спектакли вместо отца, высказывать свое «просвещенное мнение»…


Нельзя сказать, чтобы такие перемены были совсем уж неприятны для молодого человека. Но всякий раз, когда он ловил себя на удовольствии от оказываемых ему знаков уважения, – следом немедленно накатывал жгучий стыд! Будто слава эта была не его, краденая, с чужого плеча; будто он обманом играл роль, предназначенную для другого…


Но больше всего приводило Мотоеси в отчаяние другое: резко изменившееся отношение к нему собственного отца. Ведь он же не заслужил, не заслужил!… И когда отец рано или поздно прозреет… старик ведь не переживет такого удара! А виноват будет в этом именно он, бездарный и тщеславный Мотоеси…


– Мы приехали, Мотоеси-сан! Прошу вас…

– …И это платье на плечах моихО кавалере давних дней напоминает.Оно не изменилось с той поры,Когда обет любви нас связывал.


Пьеса, поскрипывая, как доставившая сюда Мотоеси повозка, близилась к завершению. Актер-ситэ склонился над колодезным срубом (собственно, пьеса из цикла «о женщинах» так и называлась: «Идзуцу» – «Колодезный сруб»). Полились слова финального монолога, насквозь пронизанного паутинками светлой грусти, вот-вот должен был вступить хор… Увы, целиком отдаться возвышенному настроению не получалось. Что-то все время раздражало Мотоеси, назойливой мухой жужжа на самой окраине сознания. Конечно, это всего лишь репетиция – но, в конце концов, его для того и пригласили, чтобы он сумел помочь в постановке, нашел причину: отчего пьеса до сих пор не заиграла всеми тончайшими оттенками, вложенными в нее отцом?


Финал.


Последний звук флейты медленно гаснет в стылом воздухе.


Выждав положенную паузу, юноша поднялся со своего места. Поплотнее закутался в теплый плащ (зимний холод давал о себе знать) и направился к ожидавшим его актерам.


Он шел – и чувствовал себя самозванцем. Кто он такой, чтоб поучать этих людей, каждый из которых вдесятеро талантливей, чем он сам?!


Впрочем, роль следовало доиграть до конца. Он уже свыкся с этой ролью, равно как и с тем, что всякий раз ее приходится доигрывать, переступая через себя, через осознание собственной бездарности и никчемности…


К счастью, сегодня он все-таки заметил некоторые мелочи.


Доблесть карлика – дальше плюнуть… нет, сейчас не время!… Не время…


Актер– ваки, игравший роль странствующего монаха, был хорош. Жаль, всякий раз запаздывал с выходом ровно на один удар барабанчика, внося в действие крохотный диссонанс, -на что актеру и было вежливо указано. Ну, мелкие неточности проходок – не в счет, это легко поправить буквально за день. А вот актер-ситэ… нет, он-то как раз делал все правильно, в монологах ни разу не сбился ни с ритма, ни с тональности, движения выверены – всем бы так выверять!


Мотоеси в упор смотрел на актера-ситэ, ожидавшего: что скажет сын великого Дзэами? Смотреть дольше было неприлично, но юноша все никак не мог отвести взгляд от лица того, кто мгновением раньше декламировал финальный монолог, склоняясь над колодезным срубом, заглядывая в воображаемую воду…


Холод пробрал юношу до костей.


Сырой, не зимний, даже не холод – скорее осенний озноб, когда стоишь на самом берегу реки или… над колодцем? Или это я – колодец, запертый в темнице сруба; колодец, куда заглядывает кто-то – кто? Незнакомое лицо чуть смазано из-за переливающихся на поверхности воды бликов; ожидание указаний; спокойное, вежливое безразличие; легкая заинтересованность…


Упрек вырвался сам:


– Ты не увидел своего отражения в колодце! Увидишь – сыграешь как надо!


Актер-ситэ поклонился так низко, как еще никто и никогда не кланялся Мотоеси.


– Заходи, сынок, заходи! Видишь, у нас гость!


Богатый паланкин, украшенный зелеными лентами со знакомым девизом, а также скучающих рядом во дворе вооруженных слуг – все это Мотоеси заприметил еще издалека, поэтому появление в доме господина Уэмуры не было для юноши неожиданностью. Еще в Киото господин Уэмура, сенагон Высшего Государственного совета, слыл большим поклонником театра Но и лично Дзэами Дабуцу, нередко захаживая к актерам в гости.


Или приглашая отца и старшего сына к себе.


– Да продлятся ваши годы, господин Уэмура! Благополучно ли доехали?


– Благополучно, благополучно, – усмехнулся в пышные усы Уэмура, оборотившись к вошедшему. – Мы с твоим отцом как раз говорили о «Парчовом барабане». Послушай и ты.


Мотоеси поспешно присел в углу и стал почтительно внимать рассказу сановника.


Слух о премьере новой пьесы великого Дзэами, состоявшейся вопреки злоумышлениям, быстро докатился до столицы, обрастая по дороге новыми подробностями. Воля богов! Гениальная игра молодого Мотоеси, спасшего спектакль! Провал каверзы Онъами-племянничка! Слыхали – актеришке-изменнику теперь в лицо плюнуть и то противно…


Онъами скрежетал зубами; в сердцах выгнал переманенного актера, которому отныне была прямая дорога в нищие, ибо ни в одной труппе ему больше не нашлось бы места. Но злоба завистника была бессильной: болтать и насмешничать людям не запретишь, будь ты хоть трижды любимцем сегуна!


Кстати, о сегуне. Слухи о триумфе Будды Лицедеев докатились и до него. Разумеется, вникать в интриги и перипетии, связанные с премьерой, сегун не стал: просто вызвал к себе своего любимца Онъами и приказал разыграть перед владыкой «Парчовый барабан».


Дабы он, сегун Есинори, мог взглянуть и лично оценить: так ли хороша пьеса, как о ней говорят?


Перечить своему покровителю Онъами не осмелился и, раздобыв свиток с текстом, рьяно принялся за постановку.


Которую и осуществил в небывало короткий срок.

* * *


– …Я тоже был на этом спектакле, – не преминул отметить господин Уэмура. – Должен поздравить вас, Дзэами-сан: вы снова превзошли самого себя! Я получил истинное наслаждение от «Парчового барабана» – даже в исполнении труппы вашего племянника. Да, я понимаю: вы, мягко говоря, не любите его… Но надо отдать ему должное: он и его труппа сыграли пьесу весьма неплохо! Я верю, что ваш младший сын Мотоеси вне сравнений, – да только и Онъами не ударил лицом в грязь! Ведь именно он играл старика садовника, а позже – его неуспокоенный дух. Вот только…


Сановник замялся, расправил складки шелкового одеяния; пальцами похрустел.


Старый Дзэами почтительно ждал.


Ждал и юноша.


– …Понимаете, ваш племянник намеренно выпятил некоторые нюансы, акценты… Я полагаю, они, конечно, присутствовали в вашей пьесе, но вряд ли играли решающую роль! Старик в исполнении Онъами больше негодует, чем страдает, а позже – торжествует, сводя с ума подшутившую над ним даму! А дама слишком сильно раскаивается в содеянном. То есть любовь и страдания как бы отходят на второй план, а сквозь них проступает конфликт дерзкого простолюдина и надменной красавицы из знати, причем простолюдин в конце одерживает верх…

7714066240533435.html
7714307134625449.html
7714423509217946.html
7714555049806848.html
7714661537717245.html